Меню сайта
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Форма входа

"Мазл тов!”

Начхим полка Петр Федотыч Колокольников не любил мусульман.

— Ермак наш, батюшка, ослобонил Сибирь от иноверцев. Великий человек, великий. И мы грешники по стопам его идем.

Офицеры посмеивались над Федотычем, но незаметно, в кулаки. Был начхим гигантского сибирского телосложения с огромными плечами и огромным животом. Возраст у Федотыча был предпенсионный, оттого много имел он жизненного опыта и без толку себя под пули не подставлял.

— Чечения эта нам, христьянам православным, в наказание, — каялся по вечерам Федотыч в своей палатке.

Дружил с ним, как и бывает в таких случаях, щуплый офицерик: приличный, в меру пьющий, только больно уж незаметный для должности ротного командира. К тому же был он по национальности еврей. Звали его Леня Маркман, капитан.

— В наказание случаются всякие войны. И эта война тож… Сытно жить захотели! Ваучеры на всех распределили, чтоба все стали мильонерами. Так?

Маркман терпеливо слушает. Он знает, пока Федотыч не выговорится, с ним спорить бесполезно: у Федотыча хоть словарный запас и небольшой, но емкий, как у всякого доброго армейского служаки.

— Сионисты с американцами во всем виноваты. Они и развалили Союз. Конечно, не сладко жилось нам, хотя уважение от государства нам офицерам в погонах было. Уважение государственного уровня дорогого стоит.

Федотыч вдруг вспоминал, что Леня, друг его — еврей.

— А ты Ленька, щучий сын, не правильный еврей. Ты сотый еврей, хотя и обрезанный.

Маркман стащил сапог и внимательно разглядывает гноящуюся рану на голени, под коленом. Голенищем натерло. Не заживает месяц уже. Мазью пахучей, что докторишка присоветовал, мажет, нос воротит. Морщится Леня.

— Ты не морщись, не морщись, иудей. Слушай правду…

Эту историю Леня Маркман знал наизусть. Но в палатке прохладно, комар с улицы не летит — сеткой завешано; у начхима всегда в загашнике спиртику грамулька найдется. Так можно хоть сколько раз слушать.

— Когда бог раздавал всякие качества разным людям, то вызывал пред собой каждый народ и давал им этакое особенное, чтоб только у них в черте характера было это особенное и боле не у кого. Так и дал он: нам, русским… — тут Федотыч всегда говорил гордо: — кха-кха, крепость духа и душевность! Англичанам — чопорность, немцам — расчетливость, французишкам там разным с итальяшками — достоинства всякие мужские и женские, китайцам… ну так далее, всем по чуть-чуть, кто сколько унесет. И закончились характеры у бога. Нету больше, пуста коробочка!

Федотыч на этом месте всегда руками разводил и выворачивал карманы, словно это он сидел на небе и хозяйничал в этом миру по-божески.

— И что ты думаешь? Приходят к нему самые последние опоздавшие евреи. Вот те нате, хвост в томате! Как так, батюшка бог? Нас, самый, можно сказать, избранный народ и без особенностей оставить? Не выйдет, товарищ бог! Давай нам качества — а ну! Ну и как водится, бог пожалел народец этот запоздалый. И говорит — дам я вам собственного божественного дара: будете вы и расчетливые и душевные, и достоинства всякие мужские и женские иметь будете в достатке. Но…

Тут начхим хитро улыбался, потрясал пальцем.

— Каждый сотый из вас будет никудышным. Вот вам мой сказ! — Федотыч выдерживал паузу, ожидая реакцию слушателя. И не дожидаясь, выдавал: — Ты и есть Ленька, такой вот сотый, никудышный. Потому как воюешь бок о бок с нами, православными христьянами. Я тебя за это и люблю. Давай теперь выпьем, иудейская твоя душа…

Одним словом, считал себя Колокольников самым ярым националистом в полку. Но когда его спрашивал Леня Маркман: ну хорошо, Федотыч: я еврей, эти — басурмане. Но в чем твоя идея или, как ты говоришь, русская национальная идея? Петр Федотыч свирепел.

— Вопросы твои, Ленька, есть истинное прохиндейство. От таких вопросов и развалился Советский Союз. Оттого, что мы, русские люди, все понимаем, но сказать не можем…

Начинался минометный обстрел, и оба спорщика выбегали из палатки и прятались в окопе. В окопе Колокольников молчал. Он считал себя бывалым на войне и во время обстрела старался о всякой ерунде не разговаривать, чтобы пустыми словами не накликать на себя беду.

Обстрел заканчивался, и Федотыч снова пускался в пространнные рассуждения о нациях и религиях. Леня Маркман засыпал под мерное бормотание начхима. Федотыч замечал, что дружок его заснул, накрывал того бушлатом и на цыпочках выбирался из палатки, чтобы поймать какого-нибудь зазевавшегося солдатика или прапорщика из молодых и выпытывать у того, а знает ли молодой военный, сколько атаман сибирский, Ермак Тимофеевич, сил положил, пока не заставил басурманов подчиниться царю русскому. И тыкал кулачиной в бок говоруну, если тот особенно громко отвечал: "Не знаю”.

— Не вопи, басурманин, человек спит!

Соглашался Леня Маркман с начхимом, с ним спорить себе дороже, только всегда сердился и краснел до кончиков ушей, когда Федотыч утверждал, будто он, еврей Маркман, двоюродный брат со всеми мусульманами, басурманами.

— Все вы одной породы — обрезанной. Нехристи, право слово. Эх, наказание вы нам, христьянам православным!

— Обрезание — обряд торжественный, — говорил Леня Маркман.

И начинал рассказывать то, что знал еще с детства.

Церемония обрезания — важный семейный, религиозный праздник, сопровождающийся весельем и праздничным застольем. У евреев и мусульман есть свои легенды, как появился обряд обрезания. Вот как у мусульман. Пророк Мухаммед во время битв за веру, попал почти на месяц во вражеское окружение. Из-за невыносимой жары, антисанитарных условий и недостатка воды, у некоторых его воинов начался фимоз — воспаление головки. Пророк нашел радикальное решение, распорядившись срезать им кожу на кончике члена, чем и сберег их от неминуемых мучений. У евреев так. И Леня процитировал. "…Это обрезание, которое Ципора, жена Моисея, сделала их сыну перед тем, как Моисей пошел выводить еврейский народ из Египта…” После совершения обряда обрезания у евреев присутствующие кричат "Мазл Тов!” — "Поздравляю!”

Федотыч отмахивался:

— Леня, не пудри мне мозги!

Леня поначалу даже думал разругаться и больше не иметь дел с "антисемитом” Федотычем. Но как-то сгладилось. Федотыч про "двоюродных братьев” редко упоминал, а когда заводил разговор, то Леня делал вид, что не слышит. Потом начались военные маневры. Передвижения войск из села в село по предгорьям и горным дорогам так выматывали войска, что и Федотыч-начхим и Леня-ротный после переходов и всякой военной канители валились без ног. Не до споров пустых было.

Полк развернулся во фронт у предгорий: танками, пушками и минометными батареями врылся в землю, растянулись серые шатры для пехоты, солдаты нарыли землянок и блиндажей. Стали войска на позиции и по всем приметам надолго, даже полевой госпиталь развернули. Колокольников вечерами греет Маркману уши; отлеживаются офицеры после пыльных маневров; у Лени нога стала заживать.

Прошел месяц.

Колокольников с Маркманом дни считают до смены. Оставалось им неделю прожить на войне: по негласному закону пребывали оба на сохранении, чтоб последняя дурная пуля или осколок-неудачник не испортили б дорогу домой.

В полукилометре от позиций полка на склоне пологой горы раскинулось небольшое село, оно было тут спокон веку. Ночью пришли в село боевики, швырнули в колодцы мешки с хлоркой. Боевики были из тейпа, с которым местный тейп давно был в контрах. И вот представился случай напакостить. Остались селяне без воды. Пришли старики в папахах к военным просить помощи. Командир задумался — опасно. Снайпер позицию займет, место там открытое, ухлопает людей, в лес не ходи. Колокольникова, как начхима, позвали, советуются с ним, что можно сделать.

Рыть надо, сказал Колокольников.

Как ни отговаривали Петра Федотыча, а пошел он.

Леня Маркман пустил две группы разведчиков по склонам, чтоб шерстили и, в случае чего, отогнали снайперов от села. Федотыч — громадина. По нему милое дело пульнуть — не промахнешься.

— Разойдись басурмане, — грохотал Федотыч на местных. — Давай, Ленька, иудейская твоя душа, поторапливай своих.

Местные кучковались в сторонке, пока военные выбирали место, где копать колодец. Подогнали технику, БТРы встали в охранении. Федотыч влез на броню: командует, размахался руками, как мельничными крыльями. Мельница — не человек! Леня Маркман щурится, но не от солнца, тучи нанесло с гор. Страшно ему, так страшно, как в жизни не было. Он почти видит, кожей ощущает, как вражеский снайпер целит в это огромное живое тело. Тело его друга!

Федотыч на солдат, что с техникой копаются, шумнул:

— Шевелись, славяне. Разойдись, басурмане.

Солдаты, чувствуя опасность, поторапливались, но вид громадного начхима, высившегося над всеми — как памятник, — придавал солдатам уверенности, и они принимались за свою работу весело и живо.

Стреляли где-то в горах. Начхим глыбой на броне. Солдаты копали. Местные кучковались в сторонке.

Копали четыре часа.

Вода пошла.

Местные побежали к колодцу с ведрами и тазами.

Военные отошли на свои позиции: врылись, как и прежде, в землю, разбрелись по палаткам и блиндажам.

Начхим, как вернулись, почувствовал себя нехорошо. Прилег. Солдаты Лени Маркмана соорудили стол: чай, сгущенку и галеты. От тушенки начхим отказался. Перенервничал старик, подумал Леня. Выставив из палатки солдата с дымящимся чайником, вышел и сам; присел у палатки, закурил. Думал Леня про разное: о доме, — что скоро меняться, и тогда амба этой дурацкой войне! Что война дурацкая, Леня не сомневался, да никто из его роты, и всего полка в этом не сомневался. С той стороны стоял батальон духов, а командир их с командиром полка российского были однокашники по училищу. Вышли на переговоры. Договорились, что пока тишина на фронте, воевать как бы понарошку. Так вяло, с ленцой и воевали — с минимальными зато потерями. Думал Леня про жену, дочь и начхима Федотыча, — что когда вернутся они, разбегутся их пути-дорожки. Федотыч на пенсию, он в майоры, на повышение, а может и совсем из армии уйдет. Тяжело думалось Лене Маркману про войну и про мир, как, впрочем, и остальному личному составу его мотострелкового полка.

Темнело на глазах. Как совсем стемнело, начался обстрел…

Вот сука, духовский комбат, ведь договорились же! Бежал Леня к окопу и думал, что может это и не их духи стреляют, а какие другие — залетные. Тут теперь столько разных отрядов с полевыми командирами и минометами на грузовиках. Всякий задрипанный гаишник Стечкина прицепит на пояс, грудь колесом и в бригадные генералы, мать его!

Жахнуло впереди. Леня нырнул в окоп. Еще жахнуло, теперь сзади.

"Вилка”, — подумал Леня и сразу же звонко лопнул воздух рядом метрах в десяти. Похолодело на спине у Лени — Федотыч!

Не раздумывая, рванул Леня из окопа к начхимовской палатке. Чует носом — тянет дым от палатки. Темень, не видно. Хватает Леня брезентуху рукой. Сильно дым повалил, всполохи рыжие. И вдруг прямо на худосочного Леню из-под брезента со стоном, похожим на рев медведя-шатуна, вываливается громадное тело начхима.

— Ле-онька, щучий сын! А-аа-а! Ыы-ыы! Ранен я, ранило меня! Ы-ы…

Санитары подбежали. Стали укладывать раненого на носилки. Федотыч бочком, бочком, сам ложится, но руками за пах держится и Лене дышит в ухо.

— Прямо туда, прямо туда… Ох, а больна-та как! Горит все, горит.

Начхим закемарил перед самым обстрелом, от первых разрывов не проснулся, а как шарахнуло его осколком, так и вывалился из палатки на свет божий. И прямо на Леню Маркмана. Мина попала в край палатки и зажгла брезент. Федотыч толком не сообразил конечно, что произошло, но почувствовал, что цокнуло его осколком туда… Как уж не почувствовать! Леня подумал, что повезло Федотычу, мина разорвалась в трех метрах, один только осколок и долетел. Остальные мимо. Считай, повезло…

 

Военврач Томанцев закончил операцию и вышел на свежий воздух. Ночь была тихая: далеко стреляли, но редко. Птица ночная всплакнула, мыши летучие шмыгали над санитарной палаткой.

Легкая была операция, до смешного легкая…

К Томанцеву подошел невысокий, худой офицер, попросил прикурить. Томанцев рассмотрел впалые щеки, острый нос. Чиркнул зажигалкой, тревога блеснула в глазах рыжим огнем.

— Что там, доктор? Плохо?

— Плохо, — сказал Томанцев. — Не славянин больше товарищ Колокольников. Не славянин!

Офицер забыл, что сигарета тлеет в пальцах, задышал тревожно.

— Жить будет... как мужик, в смысле… будет?

— Будет. Еще лучше будет получаться. Ему осколком чиркнуло по крайней плоти. Пришлось сделать обрезание…

Они сидели, военврач и ротный капитан, беседовали.

Леня Маркман рассказал Томанцеву, какой человек, человечище на самом деле Петр Федотыч, и как они все за него готовы и кровь и… то самое, если понадобится. Ведь и с одним… можно мужику прожить. Этого не надо, с этим у него полный порядок, уточнил Томанцев. Долго они беседовали, с час, а может и полтора. Раненых больше не было, война по всем приметам шла к концу.

Собрался Леня уходить. Томанцев почувствовал, будто бы и повеселел капитан.

— Товарищ подполковник, вы только никому не говорите, ну, кроме меня, про ранение, про детали интимные. А то у товарища подполковника Колокольникова имидж в полку, и все такое... Ну, вы понимаете?

Томанцев не совсем понимал, но по рассказам капитана догадывался. Капитан шмыгнул носом. Не засмеялся, не хмыкнул смешливо. Просто сказал:

— Так всем и передам, что все нормально, дембель вне опасности, — и пошел. Но, уходя, обернулся и сказал: — Мазл Тов! Поздравляю! Только никому, доктор, никому…




Проза. Вячеслав Немышев, стр 2
Поиск
Календарь
«  Сентябрь 2017  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
252627282930
Друзья сайта
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz

  • Copyright MyCorp © 2017
    Бесплатный конструктор сайтов - uCoz