Меню сайта
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Форма входа

Джек Кенфилд

История, прочитав которую, вы почувствуете себя вдохновеннее, чем сейчас. И посмотрите на свою жизнь и целый мир с огромной любовью!

            Эта трепетная и проникновенная история тронет ваше сердце. Она написана с ЛЮБОВЬЮ и о ЛЮБВИ.

                                                                                                         УЛЫБКА

            «Многие американцы знают и любят «Маленького принца» Антуана де Сент-Экзюпери. Дети видят в нём волшебную сказку, взрослые — серьёзное, заставляющее задуматься чтение. Однако мало кто читал другие романы и рассказы Экзюпери, и не многие слышали, что автор был военным лётчиком во время Второй мировой войны и погиб в бою с нацистами, а до войны сражался в Испании против фашистов. О гражданской войне в Испании он написал замечательный рассказ «Улыбка». Этой историей я и хочу с вами поделиться. Не знаю, правда это или вымысел, но хочется верить, что правда.
            В Испании Антуана де Сент-Экзюпери захватили в плен и бросили в тюрьму. Обходились с ним очень грубо, и он сразу решил, что долго его в камере держать не станут — расстреляют, и дело с концом.

            Дальше буду рассказывать от первого лица своими словами, как запомнилось.

            Я не сомневался, что меня скоро поведут на расстрел. Настроение от этого, конечно, не улучшалось, и я стал нервно шарить по карманам: а вдруг там завалялась пачка сигарет, которую не отобрали при обыске. Сигареты и правда нашлись. Дрожащей рукой я сунул одну в рот. А вот спичек не было.

            Сквозь прутья решётки я поглядел на моего надзирателя, но ответного взгляда не дождался. Для тюремщика я уже труп — чего зря смотреть? Тогда я окликнул его:

            - Огоньку не найдётся, por favor?

            Опять же не глядя, он пожал плечами и подошёл, чтобы дать мне прикурить. Чиркнула спичка, и тут наши глаза невольно встретились. Я улыбнулся — сам не знаю почему. То ли нервное, то ли просто, когда оказываешься с человеком лицом к лицу, трудно ему не улыбнуться. Вот я и улыбнулся. И в этот миг между нами словно искры пробежала. Казалось, моя улыбка просочилась сквозь прутья и зажгла ответную в его глазах. Он поднёс мне огонёк, но не отошёл и не отвёл взгляда. Так и остался стоять, глядя мне прямо в глаза и улыбаясь.

            Я тоже продолжал улыбаться, теперь уже видя в нём человека, а не просто тюремщика. Похоже, и он видел во мне не только врага.

            - Дети есть?
            - Да, сейчас покажу.

            Я порылся в бумажнике и вытащил несколько семейных снимков. Он тоже достал фотографии детей, показал мне и принялся рассказывать о них, строить планы на будущее.

            У меня защипало в глазах, и я сказал, что своих детей, наверное, уже не увижу. Его глаза тоже увлажнились.

            И вдруг, ни слова не говоря, он отпер дверь моей камеры, потихоньку, какими-то закоулками, вывел меня на городскую окраину и всё так же молча ушёл.

            Мою жизнь спасла улыбка.

            Да, улыбка. И та естественная, бескорыстная общность, какую она вызывает у людей. Я решил написать об этом, чтобы люди не забывали о том, что за всеми крепостными стенами, которые мы воздвигаем для самообороны — за оплотом титулов, степеней, статуса, престижа и прочего, - таится наша подлинная человеческая суть. Я не боюсь назвать её душой, потому что верю: если мы распознаем наши души за всеми заслонами, то никогда не будем врагами. И не будет в нас ненависти, зависти, страха. А пока крепостные стены отделяют нас друг от друга и мешают человеческому общению.

            Экзюпери повествует о той редкой, мгновенной магии распознавания душ. В моей жизни тоже были такие мгновения. Например, когда я влюбился или посмотрел на своего ребёнка. Отчего мы улыбаемся, глядя на детей? Быть может, оттого, что они ещё не успели поставить вокруг себя те самые заслоны, и, видя их незамутнённую, незащищённую душу, наша детская душа радуется этому распознаванию».



    Михаил Веллер. Сопутствующие условия


     Его должны были расстрелять на рассвете.
     На рассвете - это крупное везение. Еще есть время.

     Он лежал ничком в совершенной темноте. Вероятно, ногами к двери -
швырнули. Спина была изодрана в мясо и присыпана солью. Боль вывела его из забытья. Боль была союзником. Связанные сзади руки немели. Он перекатился на спину, и боль разрубила его сознание. Он смолчал и пришел в себя. Он просто забыл: нога. Левая нога попала под коня. Под ним убило коня. Он уперся правой пяткой в земляной пол и проелозил плечами...Оттолкнулся еще раз и совладал с дыханием. Подтянул ногу, закинул голову, опершись макушкой, приподнял плечи и передвинул себя.После десятого раза он стал переворачиваться на живот. Сердце грохало в глотке.Извивался, царапая коленом, правой стороной груди, головой - полз.
     Часовой - вздохнул, выматерился, зачиркал металлом по кремушку,
добывая прикурить, близко, но снаружи, где дверь, в стороне ног.Он определил стену сарая. Переместил себя вдоль нее. Продвигался на правом боку, прижимаясь к доскам. Острие гвоздя корябнуло лоб.Нашел. Гвоздь торчал на полвершка. Он долго пристраивался к нему стянутыми запястьями. При повороте черная трещина в сознании расширилась, и боль увлекала туда. Не чувствуя руками, на звук, он дергал веревкой о кончик гвоздя. Приноровясь, пытался расщипывать волокна в одном месте. Закрапал в крышу, наладился дождь. Удача, очень большая удача. Пряди поддевались чаще толстые. Он отпускал напрягшиеся нити, стараясь определить одну, и рвал ее...
      ...Очнувшись, он продолжал. Лопнула последняя прядка, но это был лишь один виток, и веревка не ослабла. Теперь он приспособился, пошло быстрее... Ему удалось расковырять, разлохматить веревку о гвоздь, и она поддавалась легче.
     ...Он не мог сказать прошедшего времени, когда освободил руки. Он
кусал взбухшие кисти, слизывая свою кровь с зубов, и руки ожили. Под стену натекала вода. Он напился из лужицы. Часть воды оставил, провертев пальцем в дне лужи несколько ямок поближе к стене. На четвереньках, подтягивая ногу, он обшарил сарай. Ни железки, ни щепки... Пригнанные доски прочны. Железный костыль сидел в столбе мертво. Сжав челюстями, он раскачивал его, выкрашивая зубы. Костылем он стал рыхлить землю под стеной, где натекала вода. Он рыхлил увлажняющуюся землю костылем и выгребал руками. Руку уже можно было высунуть по плечо, когда по деревне закричали петухи. Ему оставался час до света. С дождем - полтора часа.
      Часовой - не шагал под дождь, но без сна, дымок махорочный чуялся.
      В темноте, сдирая запекшиеся струпья со спины, он вылез в мокрый бурьян. Умеряя движения, каждую травинку перед собой проверяя, беззвучно пополз направо к реке. С глинистой кручи головой вперед, тормозя скольжение вытянутыми руками, пальцами правой ноги и подбородком, он достиг берега. Лодок не было. Ни одной. Он двигался на четвереньках вдоль воды. Дождь перестал, и линия обрыва выступила различимо. Обломок бревна он заметил сажени за три. Подкатил его, спустился без плеска в сентябрьскую воду. Лежа на колобахе грудью, обхватив ее левой рукой, оттолкнулся от дна, тихо-тихо загребая правой к середине. Ниже по течению, верстах в полутора, на том берегу был лес.
     И поэтому так называемые трудности мне непонятны.

     И знакомые называют меня идеалистом, наивным оптимистом и юнцом, не
знающим жизни.
   Человек этот, боец 6-го эскадрона 72-го красного кавполка, был мой
прадед. Фотографию его, дореволюционную овальную сепию, я спер из теткиного семейного альбома и держу у себя на столе. Те, кто видят ее впервые, не удерживаются, чтобы не отметить сходство и поинтересоваться, кем этот человек мне приходится. Что составляет тайный (и не совсем тайный, если откровенно) предмет некоторой моей гордости. На фотографии ему двадцать один - на три больше, чем мне сейчас.
   Намного старше он не стал - погиб в
двадцатом.


О.ГЕНРИ

Перевод М. Урнова

         Мистер Тауэрс Чендлер гладил у себя в комнатушке свой выходной костюм. Один утюг грелся на газовой плитке, а другим он – энергично водил взад и вперед, добиваясь желаемой складки; спустя некоторое время можно будет видеть, как она протянется, прямая, словно стрела от его лакированных ботинок до края жилета с низким вырезом. Вот и все о туалете нашего героя, что можно довести до всеобщего сведения. Об остальном пусть догадываются те, кого благородная нищета толкает на жалкие уловки. Мы снова увидим мистера Чендлера, когда он будет спускаться по лестнице дешевых меблированных комнат; безупречно одетый, самоуверенный, элегантный, по внешности – типичный нью-йоркский клубмен, прожигатель жизни, отправляющийся с несколько скучающим видом в погоню за вечерними удовольствиями.
         Чендлер получал восемнадцать долларов в неделю. Он служил в конторе у одного архитектора. Ему было двадцать два года. Он считал архитектуру настоящим искусством и был искренне убежден, – хотя не рискнул бы заявить об этом в Нью-Йорке, – что небоскреб "Утюг" по своим архитектурным формам уступает Миланскому собору.
         Каждую неделю Чендлер откладывал из своей получки один доллар. В конце каждой десятой недели на добытый таким способом сверхкапитал он покупал в лавочке скаредного Папаши Времени один-единственный вечер, который мог провести, как джентльмен. Украсив себя регалиями миллионеров и президентов, он отправлялся в ту часть города, что ярче всего сверкает огнями реклам и витрин, и обедал со вкусом и шиком. Имея в кармане десять долларов, можно в течение нескольких часов мастерски разыгрывать богатого бездельника. Этой суммы достаточно на хорошую еду, бутылку вина с приличной этикеткой, соответствующие чаевые, сигару, извозчика и обычные и т. п.
            Этот один усладительный вечер, выкроенный из семидесяти нудных вечеров, являлся для него источником периодически возрождающегося блаженства. У девушки первый выезд в свет бывает только раз в жизни; и когда волосы ее поседеют, он по– прежнему будет всплывать в ее памяти, как нечто радостное и неповторимое. Чендлер же каждые десять недель испытывал удовольствие столь же острое и сильное, как в первый раз. Сидеть под пальмами в кругу бонвиванов, в вихре звуков невидимого оркестра, смотреть на завсегдатаев этого рая и чувствовать на себе их взгляды – что в сравнении с этим первый вальс и газовое платьице юной дебютантки?
         Чендлер шел по Бродвею, как полноправный участник его передвижной выставки вечерних нарядов. В этот вечер он был не только зрителем, но и экспонатом. Последующие шестьдесят девять дней он будет ходить в плохоньком костюме и питаться за сомнительными табльдотами, у стойки случайного бара, бутербродами и пивом у себя в комнатушке. Но это его не смущало, ибо он был подлинным сыном великого города мишурного блеска, и один вечер, освещенный огнями Бродвея, возмещал ему множество вечеров, проведенных во мраке.
            Он все шел и шел, и вот уже сороковые улицы начали пересекать сверкающий огнями путь наслаждений; было еще рано, а когда человек приобщается к избранному обществу всего раз в семьдесят дней, ему хочется продлить это удовольствие. Взгляды – сияющие, угрюмые, любопытные, восхищенные, вызывающие, манящие – были обращены на него, ибо его наряд и вид выдавали в нем поклонника часа веселья и удовольствий.
            На одном углу он остановился, подумывая о том, не пора ли ему повернуть обратно и направиться в роскошный модный ресторан, где он обычно обедал в дни своего расточительства. Как раз в эту минуту какая-то девушка, стремительно огибая угол, поскользнулась на кусочке льда и шлепнулась на тротуар,
         Чендлер помог ей подняться с отменной и безотлагательной вежливостью. Прихрамывая, девушка отошла к стене, прислонилась к ней и застенчиво поблагодарила его.
            – Кажется, я растянула ногу, – сказала она. – Я почувствовала, как она подвернулась.
            – Очень больно?–спросил Чендлер.
            – Только когда наступаю на всю ступню. Думаю, что через несколько минут я уже буду в состоянии двигаться.
            – Не могу ли я быть вам чем-нибудь полезен? – предложил молодой человек. – Хотите, я позову извозчика или...
            – Благодарю вас, – негромко, но с чувством сказала девушка. – Право, не стоит беспокоиться. Как это меня угораздило? И каблуки у меня самые банальные. Их винить не приходится.
            Чендлер посмотрел на девушку и убедился, что его интерес к ней быстро возрастает. Она была хорошенькая и изящная, глядела весело и радушно. На ней было простенькое черное платьице, похожее на те, в какие одевают продавщиц. Из– под дешевой соломенной шляпки, единственным украшением которой была бархатная лента с бантом, выбивались колечки блестящих темно-каштановых волос. С нее можно было писать портрет хорошей, полной собственного достоинства трудящейся девушки.
         Вдруг молодого архитектора осенило Он пригласит эту девушку пообедать с ним. Вот чего недоставало его роскошным, но одиноким пиршествам. Краткий час его изысканных наслаждений был бы приятнее вдвойне, если бы он мог провести его в женском обществе. Он не сомневался, что перед ним вполне порядочная девушка, – ее речь и манеры подтверждали это. И, несмотря на ее простенький наряд, он почувствовал, что ему будет приятно сидеть с ней за столом.
            Эти мысли быстро пронеслись в его голове, и он решился. Разумеется, он нарушал правила приличия, но девушки, живущие на собственный заработок, нередко в таких делах пренебрегают формальностями. Как правило, они отлично разбираются в мужчинах и скорее будут полагаться на свое личное суждение, чем соблюдать никчемные условности. Если его десять долларов истратить с толком, они вдвоем смогут отлично пообедать.
            Можно себе представить, каким ярким событием явится этот обед в бесцветной жизни девушки; а от ее искреннего восхищения его триумф и удовольствие станут еще сладостней.
            – По моему, – сказал он серьезно, – вашей ноге требуется более длительный отдых, чем вы полагаете. И я хочу подсказать вам, как можно помочь ей и, вместе с тем, сделать мне одолжение. Когда вы появились из-за угла, я как раз собирался пообедать в печальном одиночестве. Пойдемте со мной, посидим в уютной обстановке, пообедаем, поболтаем, а за это время боль в ноге утихнет и вы, я уверен, легко дойдете до дому.
Девушка сбросила быстрый взгляд на открытое и приятное лицо Чендлера. В глазах у нее сверкнул огонек, затем она мило улыбнулась.
            – Но мы не знакомы, а так ведь, кажется, не полагается, – в нерешительности проговорила она.
            – В этом нет ничего плохого, – сказал он простодушно. – Я сам вам представлюсь... разрешите... Мистер Тауэрс Чендлер. После обеда, который я постараюсь сделать для вас как можно приятнее, я распрощаюсь с вами или провожу вас до вашего дома, – как вам будет угодно.
            – Да, но в таком платье и в этой шляпке! – проговорила девушка, взглянув на безупречный костюм Чендлера.
            – Это не важно, – радостно сказал Чендлер. – Право, вы более очаровательны в вашем народе, чем любая из дам, которые там будут в самых изысканных вечерних туалетах.
            – Нога еще побаливает, – призналась девушка, сделав неуверенный шаг. – По-видимому, мне придется принять ваше приглашение. Вы можете называть меня... мисс Мэриан.
            – Идемте же, мисс Мэриан, – весело, но с изысканной вежливостью сказал молодой архитектор. – Вам не придется идти далеко. Тут поблизости есть вполне приличный и очень хороший ресторан. Обопритесь на мою руку, вот так... и пошли, не торопясь. Скучно обедать одному. Я даже немножко рад, что вы поскользнулись.
         Когда их усадили за хорошо сервированный столик и услужливый официант склонился к ним в вопросительной позе, Чендлер почувствовал блаженное состояние, какое испытывал всякий раз во время своих вылазок в светскую жизнь.
         Ресторан этот был не так роскошен, как тот, дальше по Бродвею, который он облюбовал себе, но мало в чем уступал ему. За столиками сидели состоятельного вида посетители, оркестр играл хорошо и не мешал приятной беседе, а кухня и обслуживание были вне всякой критики. Его спутница, несмотря, на простенькое платье и дешевую шляпку, держалась с достоинством, что придавало особую прелесть природной красоте ее лица и фигуры. И видно было по ее очаровательному личику, что она смотрит на Чендлера, который был оживлен, но сдержан, смотрит в его веселые и честные синие глаза почти с восхищением.
            И вот тут в Тауэрса Чендлера вселилось безумие Манхэттена, бешенство суеты и тщеславия, бацилла хвастовства, чума дешевенького позерства. Он – на Бродвее, всюду блеск и шик, и зрителей полным-полно. Он почувствовал себя на сцене и решил в комедии-однодневке сыграть роль богатого светского повесы и гурмана. Его костюм соответствовал роли, и никакие ангелы-хранители не могли помешать ему исполнить ее.
         И он пошел врать мисс Мэриан о клубах и банкетах, гольфе и верховой езде, псарнях и котильонах и поездках за границу и даже намекнул на яхту, которая стоит будто бы у него в Ларчмонте. Заметив, что его болтовня производит на девушку впечатление, он поддал жару, наплел ей что-то о миллионах и упомянул запросто несколько фамилий, которые обыватель произносит с почтительным вздохом. Этот час принадлежал ему, и он выжимал из него все, что, по его мнению, было самым лучшим. И все же раз или два чистое золото ее сердца засияло перед ним сквозь туман самомнения, застлавшего ему глаза.
            – Образ жизни, о котором вы говорите, – сказала она, – кажется мне таким пустым и бесцельным. Неужели в целом свете вы не можете найти для себя работы, которая заинтересовала бы вас?
            – Работа?! – воскликнул он. – Дорогая моя мисс Мэриан! Попытайтесь представить себе, что вам каждый день надо переодеваться к обеду, делать в день по десяти визитов, а на каждом углу полицейские только и ждут, чтобы прыгнуть к вам в машину и потащить вас в участок, если вы чуточку превысите скорость ослиного шага!
         Мы, бездельники, и есть самые работящие люди на земле.
Обед был окончен, официант щедро вознагражден, они вышли из ресторана и дошли до того угла, где состоялось их знакомство. Мисс Мэриан шла теперь совсем хорошо, ее хромота почти не была заметна.
            – Благодарю вас за приятно проведенный вечер, – искренне проговорила она. – Ну, мне надо бежать домой. Обед мне очень понравился, мистер Чендлер.
         Сердечно улыбаясь, он пожал ей руку и сказал что-то насчет своего клуба и партии в бридж. С минуту он смотрел, как она быстро шла в восточном направлении, затем нанял извозчика и не спеша покатил домой.
            У себя, в сырой комнатушке, он сложил свой выходной костюм, предоставив ему отлеживаться шестьдесят девять дней. Потом сел и задумался.
            – Вот это девушка! – проговорил он вслух. – А что она порядочная, головой ручаюсь, хоть ей и приходится работать из-за куска хлеба. Как знать, не нагороди я всей этой идиотской чепухи, а скажи ей правду, мы могли бы... А, черт бы все побрал! Костюм обязывал.
            Так рассуждал дикарь наших дней, рожденный и воспитанный в вигвамах племени манхэттенцев.
            Расставшись со своим кавалером, девушка быстро пошла прямо на восток и, пройдя два квартала, поравнялась с красивым большим особняком, выходящим на авеню, которая является главной магистралью Маммоны и вспомогательного отряда богов. Она поспешно вошла в дом и поднялась в комнату, где красивая молодая девушка в изящном домашнем платье беспокойно смотрела в окно.
            – Ах ты, сорви-голова! – воскликнула она, увидев младшую сестру. – Когда ты перестанешь пугать нас своими выходками? Вот уже два часа, как ты убежала в этих лохмотьях и в шляпке Мэри. Мама страшно встревожена. Она послала Луи искать тебя на машине по всему городу. Ты скверная и глупая девчонка!
Она нажала кнопку, и в ту же минуту вошла горничная.
            – Мэри, скажите маме, что мисс Мэриан вернулась.
            – Не ворчи, сестричка. Я бегала к мадам Тео, надо было сказать, чтобы она вместо розовой прошивки поставила лиловую. А это платье и шляпка Мэри очень мне пригодились. Все меня принимали за продавщицу из магазина.
            – Обед уже кончился, милая, ты опоздала.
            – Я знаю. Понимаешь, я поскользнулась на тротуаре и растянула ногу. Нельзя было ступить на нее. Кое-как я доковыляла до ресторана и сидела там, пока мне не стало лучше. Потому я и задержалась.
Девушки сидели у окна и смотрели на яркие фонари и поток мелькающих экипажей. Младшая сестра прикорнула возле старшей, положив голову ей на колени.
            – Когда-нибудь мы выйдем замуж, – мечтательно проговорила она, – и ты выйдешь и я. Денег у нас так много, что нам не позволят обмануть ожидания публики. Хочешь, сестрица, я скажу тебе, какого человека я могла бы полюбить?
            – Ну, говори, болтушка, – улыбнулась старшая сестра.
            – Я хочу, чтобы у моего любимого были ласковые синие глаза, чтобы он честно и почтительно относился к бедным девушкам, чтобы он был красив и добр и не превращал любовь в забаву. Но я смогу полюбить его, только если у него будет ясное стремление, цель в жизни, полезная работа. Пусть он будет самым последним бедняком; я не посмотрю на это, я все сделаю, чтобы помочь ему добиться своего. Но, сестрица, милая, нас окружают люди праздные, бездельники, вся жизнь которых проходит между гостиной и клубом, – а такого человека я не смогу полюбить, даже если у него синие глаза и он почтительно относится к бедным девушкам, с которыми знакомится на улице.



Поиск
Календарь
«  Сентябрь 2017  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
252627282930
Друзья сайта
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz

  • Copyright MyCorp © 2017
    Бесплатный конструктор сайтов - uCoz